ИСКУССТВО Е.М.ГОРЕЛИКОВОЙ.

1970-80-е годы сегодня кажутся нам золотым веком монументального искусства. Кардинально изменилась архитектура и после нескольких кризисных лет борьбы с излишествами и украшательством, Государство наконец поняло, что архитектура не может ограничиться строительством коробок и в городах необходимы статуи, фонтаны, панно, рельефы... Были созданы соответствующие организации, строители начали отчислять небольшую часть средств на те самые “излишества”, с которыми недавно боролись. Глухие торцы домов, клубы, дома культуры, общественные здания, научные институты, кафе стали объектами творчества монументалистов.

Работать художникам часто было нелегко. С одной стороны - требования заказчиков, стремившихся отразить на объектах социальные темы и прославить труд хозяев соответствующих Домов культуры, санаториев, стадионов. А с другой - весьма квалифицированный Художественный совет, заботившийся прежде всего об эстетическом качестве мозаик, сграффито, росписей. Ну и, кроме того, незримая, но жесткая идеологическая цензура.

Художнику было трудно. И тем не менее, столько монументальных произведений, сколько было создано в те годы, не появлялось ни в какой другой период истории страны. Это было время, когда активно работали Б.Тальберг, Н.Андронов, А.Васнецов, Ю.Королев, Б.Милюков, Л.Полищук, В.Эльконин А за ними стояли легендарные фигуры титанов Чернышева, Фаворского, Лансере, Корина, Дейнеки и других, многие из которых были еще живы и могли помочь. Направить. Поддержать...

Среди тех, кто работал в те годы, если не в самых первых рядах, то, во всяком случае, в числе ведущих и заметных мастеров, была и Евгения Моисеевна Гореликова. Ей тоже приходилось иметь дело с типовыми, часто малоинтересными объектами, но она умела внести в их оформление свои индивидуальные черты, обращение к нетривиальным сюжетам, любовь к женским образам...

И многие из тех, кто пришел сегодня на выставку, знали Женю Гореликову десятки лет и постоянно встречались с ней на Художественных советах, или в коридорах КДОИ (КМДИ) . Также, как и другие монументалисты, сверстники и более молодые, Женя благоговела перед ныне уже ушедшими метрами Элькониным и Милюковым, которые всегда старались поддержать молодых художников и помочь им своим советом, основанном на собственном многолетнем опыте решения художественных задач.

И все же работы ее несколько выделялись - не столько по художественным изыскам, а скорее свой добротностью, основательностью, и, пожалуй, некоторым лиризмом , яркой жизнерадостностью цветных витражей. И еще в ее монументальных работах очень явственно чувствовалась многопрофильность, разнообразие ее дарования. Для профессиональных художников-монументалистов всегда характерна способность творить во многих материалах и техниках. Но есть среди них и такие, которые отдают предпочтение какому-либо одному материалу. Так, сотоварищ Евгении Моисеевны по учебе в аспирантуре Строгановского училища Владимир Замков стал специалистом преимущественно по флорентийской мозаике. Ряд других художников старались обычно иметь дело со смальтой. Гореликова же с равным художественным качеством работала в смальте, в технике резьбы по гипсу, в металле и других материалах. И это обычно не зависело от пожеланий заказчика или от меркантильных устремлений сделать работу подороже, а диктовалось ее собственным выбором. Пожалуй, единственное к чему больше лежала ее душа, был рельеф, несмотря на то, что по основному образованию она была живописцем. Но все же рельеф - то ли в виде резьбы по гипсу, то ли в керамике или чеканке по металлу -- явно привлекал художницу, причем, наверное, именно как само по себе синтетическое искусство, в котором скульптурные качества сочетаются с живописными не только в смысле цветных поверхностей или включений, но и в использовании таких живописных приемов, как перспектива, овладение пространственными планами и т.д.

Наряду с различными рельефами, ей хорошо удавались объемно-пространственные композиции. Наиболее впечатляющей в этом отношении была работа Гореликовой в ДК текстильного комбината в Барановичах, в частности, ее сложные металлические люстры в фойе. Это целые сооружения, своего рода металлический объемный ажурный орнамент. Сложный, но одновременно легкий и изящный. Причем особой, не побоюсь сказать, дизайнерской выдумкой художницы в этих люстрах является то, что в виде светонесущих элементов использованы обычные стандартные матовые шары. Но эти обыденные объемы так умело вкраплены в общую композицию, что совершенно пропадает их канцелярская привычность и они превращаются в драгоценность подстать сверкающему полированному и черненному металлу.

Здесь же на стенах фойе художница пошла на несколько рискованный эксперимент, соединив рельефную матовую гипсовую резьбу (женская фигура) с фоном из блестящей чеканки. Вообще стремление соединить ахроматический рельеф с цветом, соединить, противопоставив, материалы, использовать в одном объекте различные приемы и техники, было, очевидно, одним из проявлений многогранности, многопрофильности ее таланта.

Хотя выставка знакомит, в основном, с живописными опытами Е.Гореликовой, нельзя не вспомнить еще одну, пожалуй, наиболее интересную ее работу - оформление зала Музея творчества слепых. Здесь тоже преобладает рельеф по гипсу, в который местами введен цвет. Произведение впечатляет не только своим художественным качеством, но и искренностью чувств, вложенных в эти композиции. Здесь изображены люди, познающие мир через ощущения, касание, движение пальцев... И рядом с ними - наш зримый мир, архитектура, природа, цветы, которых они не видят, но лишь чувствуют и ответно передают свои чувства другим людям, детям, предметам. Художница через созданные ею образы словно внушает нам, что обездоленный, лишенный зрения человек, тем не менее остается Человеком. Ему, как и видящему все вокруг, доступна любовь, радость общения с ребенком, муки творчества, наслаждение музыкой и литературой, а главное-- стремление к добру, участию, пониманию. Эти рельефы Гореликовой не только художестенное свершение, но и нравственное деяние. Они согреты чувством художника и говорят нашему сердцу больше, чем то, что изображено на стенах.

. Если знакомиться с биографией Евгении Моисеевны по чисто формальным документам отдела кадров, то вроде бы жизнь ее была не столь примечательна - в 1958 году поступила на работу в Комбинат декоративно-оформительского искусства (позже превратившегося в Комбинат монументального и декоративного искусства ) и проработала художником-монументалистом всю жизнь. Больше сорока лет. Но и до, и в течение этих десятков лет ее творческая натура проявила себя в самых различных видах искусства - в станковой живописи, в поэзии, в музыке. Вот послушайте:

Тепло руки, как сердца теплота

Материя добра, опора жизни,

Доверия святая простота,

Что солнцем прямо в душу брызнет.

Сильнее молнии и атомных котлов

Тепло руки энергией богато.

Тепло руки кто сохранить готов,

Тот помогает солнцу, словно брату.

Это что - самодеятельные вирши вроде тех, что попадаются иногда в районных газетах или заводских многотиражках? Нет! Несмотря на некоторые шероховатости, мы сразу чувствуем почерк профессионала, голос человека, который занимается не рифмоплетством, а Поэзией. Здесь есть мысль. Есть необычная, незаезженая метафора, новая, не из словаря взятая, рифма - “богато -брата” И это - в десятках, сотнях стихотворений, которые она писала всю жизнь А в 80-х годах участвовала и в работе литобъединений, печатаясь иногда в издаваемых ими сборниках..

И еще сочиняла песни, хорошо пела, выразительно и душевно. Написала несколько музыкальных композиций для фортепьяно. Одно время даже готовилась поступать в консерваторию. Но потом тяга к живописи все же победила. Она была богато одарена, имела много друзей, старалась чтобы все вокруг нее было как весной, когда “все живет нараспашку”, как она писала в одном из стихотворений. Но по-настоящему и близко ее внутреннюю жизнь знала лишь лучшая подруга - Наталья Тараканова. Да еще ее сын Сергей. Но он избрал совсем иной путь, стал талантливым программистом. Ему была близка поэзия и музыка матери, а ее живопись и монументальное творчество он знал меньше. Поэтому в ежедневной комбинатской текучке, в работе и дальних командировках, в препирательстве с мастерами-исполнителями и конфликтах с заказчиками, она старалась приобрести и сохранить

Умение не сникнуть в те года,

Когда тебя не видят и не слышат...

Пройдут твои большие холода

И струны всей души твоей задышат

Не дождалась. И наверное все мы частично виноваты в этом. В том числе и я, как член Художественного совета, на суд которого Гореликова не однажды приносила свои эскизы и картоны монументальных работ. Живопись же свою редко кому показывала, кроме близких друзей, хотя однажды Вадим Кулаков с трудом уговорил ее дать две небольшие фантазийные картины на одну из очередных не очень помпезных выставок

Она не гналась за внешним успехом, для нее важно было мнение "своих", посвященных. Поэтому, даже согласившись на устройство персональной выставки, не торопилась с ней, а в результате и не дожила до нее.

Как сочеталась такая внутренняя запрятанность самого сокровенного в творчестве с внешней открытостью и контактностью сейчас понять трудно. Может быть это была скромность или нежелание пускать посторонних в свое “святая святых”. Такая закрытость, казалось бы, противоречила ее характеру. С детства она была очень подвижный, веселый ребенок, заводила всех игр и происшествий, явный лидер, которому беспрекословно подчинялись окрестные мальчишки, ибо с ними, а не с девочками, она преимущественно водила дружбу. Вообще, по воспоминаниям близких, свое детство она считала самой счастливой и радостной порой жизни. Она родилась в Сочи, а детские годы провела в Кисловодске. И природа, и окружение, вся жизненная атмосфера способствовала формированию этого веселого экстравертного характера. К тому же жили, по тем временам, (конец 1920-х - начало 30-х годов) достаточно хорошо. Отец - Моисей Жабин - был крупным чекистом. Он, правда, умер очень рано, Женя была еще ребенком. Но может быть, туберкулез, сведший в могилу, спас его от последующих чисток и репрессий, обрушившихся на элиту НКВД в 30-е годы, тем более, что он был женат на дочери священника и к тому же почетного гражданина Тамбова. И все же, несмотря на потерю, Женя считала, что в ее детстве “счастливым было каждое мгновенье”. Она писала, вспоминая свой южный город:

Я там была. Вернусь туда опять.

Был - помню - день и солнечный и влажный.

Отец был настоящий, не бумажный

Мог говорить, мог на руки поднять.

После смерти отца семья переехала в Москву, и Женя поступила в недавно открывшуюся Московскую среднюю художественную школу - знаменитую в будущем МСХШ, которую окончили большинство московских художников старшего и среднего поколений. Отсюда вышли такие живописцы, как В.Цветков, В. Сидоров, В.Дрезнина. Вместе с ними первым выпуском окончила её и Евгения Березниговская (такова была девичья фамилия Евгении Моисеевны). В дальнейшем из МСХШ вышли многие известные художники - Н.Андронов, И.Кабаков, Ю.Злотник, Т.Назаренко и др.

Здесь начали формироваться её художественные взгляды, стремление передать гармонию и радость жизни, следуя классическим традициям. Хотя условия для формирования этих взглядов вряд ли можно назвать благоприятными. Началась война, школа была эвакуирована в Башкирию. Наступило холодное и голодное время в селе под Стерлитамаком. Здесь однажды, одна из девочек поделилась с Женей последним куском пайкового хлеба. Такие веши помнятся всю жизнь.

Но наконец, снова Москва. И здесь случился один эпизод, возможно весьма повлиявший на ее последующие жизненные установки. Это было уже в Суриковском институте, куда весь выпуск Художественной школы был зачислен на 1-й курс без экзаменов.

Только что кончилась война. Среди оставшихся в живых царило приподнятое и радостное настроение. По вечерам засветились фонари и окна домов, с которых исчезли мрачные шторы и наклеенные на стекло бумажные полоски. Расцвела разом помолодевшая Москва. Теперь же, казалось, что все кругом озарено майскими улыбками. И веселая и озорная Женя приклеила к губам одного из портретов, висевших в вестибюле Суриковского, папиросу. Хотя никто не говорит сейчас к какому портрету, но вероятно это был по тем временам большой человек, потому что студентку Евгению Березниговскую тут же исключили из Института. И это было благо, хотя лишило ее продуктовых карточек - потому что по тем временам наказание могло быть куда более суровым.

Это происшествие стало очень крепким уроком и наверное не только осозналось разумом, но и ушло корнями в подсознание, с тех пор повелительно диктовавшее: “Не открывайся! Не вылезай! Храни свое в себе”

И, кроме того, начался период метаний. Женя уже не мыслила себя вне искусства, но возвращаться в живопись было как-то тревожно и даже страшно. Пробовала пойти по пути матери, окончившей истфак МГУ, аспирантуру знаменитого ИФЛИ и работавшей преподавателем истории в школе и вузе. Устроилась учителем рисования в школе. Неудачно. Тогда как раз и занялась вокалом, брала уроки у преподавателей консерватории, намереваясь поступить учиться туда. Но потом передумала и в 1948 году поступила в МИПИДИ. Но МИПИДИ, где ректором был числившийся тогда в формалистах Дейнека, скоро расформировали. Женя не поехала в Ленинград в ЛВХПУ им Мухиной, куда направилось большинство студентов. Она перевелась в воссозданное Строгановское. Окончила его с красным дипломом и поступила здесь же в аспирантуру. В те годы аспирантура для художников заканчивалась созданием какого-либо произведения. Для Жени это была роспись потолка в Институте горного дела, находившегося в здании, построенном И.Жолтовским. А после этого и надолго - КДОИ (затем КМДИ), где она создала более 25 монументальных работ - росписей, рельефов, сграффито. Это было творчество и заработок.

А кроме того существовало еще и свое, скрытое от многих искусство - живопись, стихи, песни. Живопись была, как это и характерно для монументалиста, большей частью темперой на картоне или оргалите..

Первое впечатление, когда я увидел ее картоны в мастерской в Чертаново, вылилось в вопрос:

--Что Евгения Моисеевна была в Мексике?

Нет, оказывается не была и вообще никуда за границу не выезжала. Но то, что находилось на стенах - живописные фантазии, каменные бабы, скачущие кони, таинственные знаки - все это было навеяно какими-то иными, восточными или южными культурами. И явный почерк монументалиста на листах картона - сопоставление и соединение разных масштабов, времен, действий. В одной картине - негр с ростком дерева в руке, убегающая женская фигура в чем-то ярком, галера с гребцами, птицы, скачущий олень, лев. Вверху - то ли свод неба, то ли радуга. Все в несколько приглушенном пастозном цвете. Все сказочно и нереально, но в то же время крепко нарисовано, все формы вполне натуральны, никаких сюр-реалистических искажений, но само соседство и переплетение форм как-то странно и необычно. Словно цветные сны - пока их смотришь, события представляются логичными и естественными, а когда утром вспоминаешь, видишь абсолютную несовместимость явлений, мест, обстоятельств.

Что-то у нее вполне узнаваемо - гогеновские женщины, иконописные девы Марии с младенцами. Это - один из сквозных мотивов: мать и дитя. Но опять же женщина какая-то остраненная, как будто земная сегодняшняя, но одновременно и вечная. Как символ, как идея женственности и рождения жизни. Женщина с ребенком, женщина со звездой, женщина с луной. Матери самых разных наций на фоне солнечных лучей. Живые реальные женщины и статуи. В одеждах и обнаженные. Рядом с конями и каменными бабами. Изображения часто силуэтны, как правило, отделены друг от друга, часто статичны. Нередко обращаются прямо к зрителю. И смотрят на него. И словно говорят или просят: “Разгадай нас, пойми нас, не причини нам боли”.

Это негромкое, всегда сгармонированное по цвету, вполне камерное искусство. Но от этих небольших размеров его таинственность еще более завораживает, ведет к каким-то древним истокам и к давно утраченному единству всего сущего - женщины, животного, природы и культуры. Но эта таинственность не по-тусторонняя. Она человечна и добра. В чем-то она противостоит ее монументальным работам - своей малой масштабностью, своей негромкостью и лиричностью. Она писала, обращаясь к небу:

Всюду, всюду его тишина.

Звезды тихо сидят на деревьях.

И во времени смещена

Жизнь с землею в старинных поверьях.

Смещая времена и планы, ее живопись почти всегда остается плоскостной, лица часто повернуты в профиль, силуэт ее привлекает больше. Как монументалист, она старается никогда не “проламывать” плоскость воображаемой стены. Ее пространство не развивается вглубь, но только вширь и почти параллельно зрителю. И очень она осторожна в изображении движения фигур (кроме скачущих коней). Она скорее фиксирует позы, а не передает движение.

Подчеркнутая реальность фигур и предметов в ее фантазиях наверное есть отголосок той жесткой академической школы, уроки которой она впитала со студенческих лет. Поэтому иногда, даже вроде бы близкая по замыслу к “сюру”, она остается утвердительно крепкой и земной. И хотя она писала эти строки про деревья и землю, но тоже самое относится и к ее собственной реалистической манере

Ты счастлив - ты в нее корнями врос,

Ты врос в нее душою всею.

И утвержденность школы с годами превратилась у нее в приверженность к устоявшимся канонам культуры, отечественной культуры. Отнюдь не чураясь веяний мирового искусства, что сказалось в ее живописных и монументальных композициях, посвященных острову Пасхи или трогательному “Маленькому принцу” Экзюпери, она не только в живописи, но и в стихах., в песнях, в фортепьянных этюдах верна традиции и школе, корни которых уходят в Х1Х век, когда закладывался фундамент русской живописи, поэзии и музыки. В конечном счете это верность той простой, но ныне нередко оспариваемой истине, что искусство - это прежде всего содержание. В каждой ее темпере, в каждом стихотворении есть мысль, есть свой образ. Она не против обновления манеры, не против новых приемов. В серии ее портретов явно чувствуется влияние приемов и манеры “сурового стиля” 60-х годов. Но как бы ни были фантастичны или, на первый взгляд, даже запутаны ее живописные композиции, они всегда содержательны, не бездумны, не пусты, как песни иных нынешних поп-звезд. Поэтому ее искусство душевно и наполнено.

Наполнено еще и потому, что она не обращалась к сиюминутности, к “актуальным” темам , к газетным заголовкам, которые у всех на слуху. И стихи, и живопись ее ближе к “вечным” истинам и общечеловеческим темам - красота женщины и ребенка, деревья и птицы, тишина природы, далекие культуры, ставшие уже всеобщим достоянием, мадонны и кони... Конечно, приходилось в монументальных заказных работах выполнять такие сюжеты, как “Космос”, “Нефтяники Сибири”, “Текстильщицы”. Но и здесь она старалась предложить заказчику более общие, не связанные со скоропроходящими событиями темы: “Познание мира”, “Игра волн”, “Искусство” и т.д.

Евгения Моисеевна прожила чуть больше семидесяти пяти лет. Три четверти века. И какого! Война, репрессии, лагеря, перестройка, реформы, крушение идеологии, смена вех и идеалов. Она не была заграницей, но по самой специфике монументалиста ездила по стране. Туапсе и Балаково, Апатиты и Барановичи, мало кому известные Кораблино и Змиевская ГРЭС. Она знала страну, впитала и ее древнюю культуру и ее всегдашнее жалкое настоящее . И может от этого стремилась иногда уйти в свой мир поэзии и живописных фантазий. При ее жизни мы мало знали ее искусство и ее песни. Да она и не открывала их каждому. И все же с ее уходом, мы стали беднее. Мы потеряли какой-то камешек в мозаике нашего общего искусства. Это искусство создавалось и ее усилиями. Вклад в него Евгении Гореликовой имеет свой неповторимый оттенок и глубину.. Поэтому, как говорили великие, колокол звучит не только в ее память. Он звонит и о нас.

 

Никита Воронов